"КОНЦЕРТ ДЛЯ МОЦАРТА С ОРКЕСТРОМ"

Ночь на пятое декабря 1791 года, понедельник.
Без пяти минут полночь.
Венская квартира Моцарта на Рауэнштайнгассе.

МОЦАРТ: (один)

Записывай! - кричу я в потолок
чиновнику небесных канцелярий -
На сей раз - не мотивчики для арий,
а Моцарта последний монолог
без музыки, без знаков и ключей.
Лист за листом кидай в бездонный ящик!
Записывай, души моей приказчик!
Всё кстати - звезды плавят воск свечей.
И над твоей конторкой в небесах
сейчас светло. Не брезгуй этим светом!
Записывай! Позволь побыть поэтом!
Никто не потревожит. На часах
почти что полночь. Сон. Пустыня. Тишь.
Уснули звуки в брошенной квартире.
Слепой скрипач умолк в пустом трактире.
Я говорю. Пожалуйста, услышь!
Не удивляйся, если голос мой
вдруг со строки нечаянно сорвется.
Не удивляйся. Снег неслышно вьется.
И вьется стих. А детскою зимой
казалось, что до счастья краток путь -
пылали б только в очаге поленья,
вино. И у кого-то на коленях
под ветра вой, забыв про все, уснуть.

Очаг давно погас. Простужен дом.
Среди вещей застывших человека
здесь не найти -
хоть волком вой три века -
да и вино отыщется с трудом.
Один глоток в хрустальных берегах,
как озерцо, лежит на дне бокала.
Не этот ли глоток судьба искала,
измученная жаждою в бегах
по кругу?.. Нет, скорей - по трем кругам
в надежде на приют. Как оказалось -
бессмыслица. И все, что мне осталось -
припасть сейчас к хрустальным берегам
губами, сердцем. Что еще внутри?
Душою. Если кто-то верит в душу.
Наверное, устал меня ты слушать!
Я понимаю. Ну, тогда - смотри:
На вид - как соль. Нет, капельку серей.
Как мокрый снег. Как обожженый сахар.
Любых недугов безотказный знахарь,
любых лекарств надежней и скорей.
На вес - как пух. Но поднести ко рту
не каждому в руках достанет силы.
"Не просто заглянуть в свою могилу", -
всё мне твердил продавший эту ртуть.
Лишь горстка порошка. А сколько жен
избавить от мужей смогла в минуты!
Ну, потерпи!.. Сейчас мой голос нудный
отравой этой будет обожжен.

(высыпает порошок в бокал)

Еще минута. И под сиплый бой
начнется новый день над старой Веной.
Минута эта будь благословенна!
Рожденье дня. И точка под судьбой.
Фитиль у жизни тлеет. И в ночах
мужчины спят. И видят сны про женщин.
А то, что станет музыкою меньше,
не сразу в этом мире различат.
Наоборот, немою тишиной
укрою я озябший этот город
зимою, беспросветною и голой,
укутаю, как тканью шерстяной.
Готово все. И разведен раствор.
Но если вдруг случайно кто заметит,
что нет меня - оставь печаль на месяц!
Не до тоски! Ведь скоро Рождество.
Чем плакать и гадать, чья тут вина -
не лучше ли адвентовские свечи
жечь в декабре, и знать, что все излечит
глоток горячий красного вина;
у ярмарочных приторных лотков,
где пахнет шоколадом и гвоздикой,
найти спасенье от метели дикой
и от тоски сжимающих оков.
Но это - завтра. Завтра. А пока,
ни Рождеству, ни Моцарту не внемля,
усталый город изможденно дремлет,
отлеживая толстые бока.
В бокале, что отведал серый яд,
свет отразился маленьких окошек.
Сальери, говорят, травил им кошек.
Все сдохли, не мяукнув. Так и я.
Мое окно погаснет. На засов
закроют ставни. Занавесят черным.
Что ж - я готов. Но где же этот чертов
последний - мой последний - бой часов?!

(часы бьют полночь, с двенадцатым ударом Моцарт выпивает содержимое бокала)

Я выпил. Все, как прежде. Ни души.
Лишь снег колючий засыпает крыши.
Эй, ты, кто в эту ночь мой голос слышит,
пожалуйста, прошу тебя, пиши!
Пиши. Чтоб мне прислышался во сне
там, в небесах, пера чуть слышный шорох.
Моих бумаг, чуть пожелтевших, ворох
здесь, на земле, не нужен. Даже мне.

(входит Алоизия)

Пора кончать несбывшийся роман.
К чему хранить сухие незабудки?
Встревожен я.


АЛОИЗИЯ:

Чем? Болями в желудке?

МОЦАРТ:

Нет, милая. Всё - сплетни. Всё - обман.
Меня тревожит только лишь сюжет
одной вещицы, до сих пор не шедшей.

АЛОИЗИЯ:

О, Господи!.. Ты, Моцарт - сумасшедший!

(собирается уходить)

МОЦАРТ:

Все может быть. Тебе пора? Уже?

АЛОИЗИЯ:

Да, я спешу.

МОЦАРТ:

Как мило! А куда?

АЛОИЗИЯ:

Оставь хотя б сегодня эти шутки!

МОЦАРТ:

Прекрасно! Только болями в желудке
я вызываю интерес у дам!

АЛОИЗИЯ:

Я - замужем.

МОЦАРТ:

Вот новость! И давно?

АЛОИЗИЯ:

Мне в самом деле лучше удалиться!

МОЦАРТ:

Прости, но. Я опять о той вещице.

(берет со стола листы бумаги, будто бы читает)

"Ее отец был переписчик нот."


АЛОИЗИЯ:

Что дальше?

МОЦАРТ:

Дальше - больше. Дело в том,
что музыкант один, не без таланта...

АЛОИЗИЯ:

Прекрасно знаю все про музыканта!

МОЦАРТ:

...Однажды утром постучал в их дом.

АЛОИЗИЯ:

Прошло лет сто с прекрасной той поры,
а сердцу все покоя нет!

МОЦАРТ:

Не смейся!
В гостиную собралось все семейство -
хозяин сам, жена и три сестры.
В них все и дело!

АЛОИЗИЯ:

В сестрах?

МОЦАРТ:

Как сказать.
Скорей - в одной из них.

АЛОИЗИЯ:

В которой?

МОЦАРТ:

В старшей.

АЛОИЗИЯ:

И отчего?

МОЦАРТ:

А оттого, что страшно
смотреть мне было в серые глаза.

АЛОИЗИЯ:

Так пьеса про тебя?


МОЦАРТ:

И про тебя!

АЛОИЗИЯ:

Я - замужем.

МОЦАРТ:

И про тебя.

АЛОИЗИЯ:

Однако,
в своих словах ты слишком одинаков.

МОЦАРТ:

И в жизни тоже. Странно ли, любя,
твердить одно? Одно, что понял сразу.
Кто те слова однажды пригубил -
забыть не может терпкий привкус фразы.

АЛОИЗИЯ:

"Люблю тебя"?

МОЦАРТ:

Нет. "Я тебя любил".

АЛОИЗИЯ:

Любил? Не любишь больше?

МОЦАРТ:

Иногда
"любил" - звучит пронзительней и выше.
Когда "люблю" негромкое не слышат -
"любил" нам остается на года.

АЛОИЗИЯ:

Непоправимо?

МОЦАРТ:

Пропасть глубока.
"Люблю" - "Любил". Так трудно уловимо
различье слов. Но есть непоправимый
один, до дна осушенный, бокал.

АЛОИЗИЯ:

О чем ты?

МОЦАРТ:

Так. Оставим. Не теперь.
Вдохни, как воздух, капельку терпенья.
Вернемся к пьесе!

АЛОИЗИЯ:

Что?

МОЦАРТ:

Уроки пенья.
Хозяин вышел, притворилась дверь.

АЛОИЗИЯ:

Оставь, прошу! Не оживить цветы,
которые положены в гербарий.

МОЦАРТ:

"Что будем петь?"
"Одну из Ваших арий", -
слегка смутившись, мне сказала ты.

АЛОИЗИЯ:

Что дальше?

МОЦАРТ:

Я не видел нотных строк.

АЛОИЗИЯ:

Но все ж аккомпанировал нескверно.

МОЦАРТ:

И именно поэтому, наверно,
надолго затянулся тот урок.

АЛОИЗИЯ:

Ах, Моцарт!..

МОЦАРТ:

Ты взволнована? Что вдруг?
Никак сюжет мой все-таки тревожит?

АЛОИЗИЯ:

А ты не думал, что и я, быть может,
всей кожей помню нежность губ и рук?

(берет его руку)

Ты не здоров? Как уголек горишь.

МОЦАРТ:

Как уголек - сгорю.

АЛОИЗИЯ:

Не знаем срока
мы наших дней.

МОЦАРТ:

Пусть так. После урока
уехал я во Францию, в Париж.

АЛОИЗИЯ:

Зачем?

МОЦАРТ:

Зачем? Чтобы тебя хранить
в своей душе, чтоб там - в чужой столице -
играть!

АЛОИЗИЯ:

Кому?

МОЦАРТ:

Самой императрице!

АЛОИЗИЯ:

Еще зачем?

МОЦАРТ:

Чтоб мать похоронить.

АЛОИЗИЯ:

Прости, я не хотела.

МОЦАРТ:

"Наших дней
не знаем срока", - говорила так ты?
Продолжим! . Мимо всех ночных огней
спешил к тебе, отсчитывая такты
дорожных верст.

АЛОИЗИЯ:

Ты побледнел. Взгляни -
две капли на виске!

МОЦАРТ:

Оставь! Здесь душно!
...Я гнал свою измученную душу
сквозь городов холодные огни
в тот город, где пропажа из пропаж
отыщется! Что получил в награду?
"Ты рада мне?" -
"Нет, я тебе не рада.
Прости, меня уже ждет экипаж."
Камзол мой был так неуместно рыж -
в следах дождя, бессонницы и грязи.
А ты была любовницей у князя,
и слушать не хотела про Париж,
про бред ночей глухих и про меня.
Нашлось мгновенно, что поставить "вместо".
Я понимаю - жалованье, место.
Любовь не грех на это променять.
И, уходя, подумалось, что впрок
пошел тебе, испитый без остатка,
как шоколад - горячий, горько-сладкий -
наш на губах оставшийся урок.

АЛОИЗИЯ:

Спасибо, Моцарт.
Люди говорят,
что ты сейчас серьезно чем-то болен.
И я пришла.

МОЦАРТ:

Чтобы спасти от боли?

АЛОИЗИЯ:

Выходит - чтобы пить упреков яд.

МОЦАРТ:

Яд?

АЛОИЗИЯ:

...чтобы мне, покинув этот дом,
на стылом ветре, кутаясь в одежды,
брести к себе сквозь город без надежды...

МОЦАРТ:

Надежды?

АЛОИЗИЯ:

...чтобы много лет потом...

МОЦАРТ:

Надежды?

АЛОИЗИЯ:

...чтобы много долгих лет
мне сердце не согреть от этой стужи,
чтоб в комнате, где спать ложусь я с мужем,
всегда висел твой солнечный портрет!..

МОЦАРТ:

...Мне точно не здоровится. Все жду
кого-то, кто неслышно входит в двери.

АЛОИЗИЯ:

Болтают про твой ужин у Сальери.
Все говорят - он отравил еду.

МОЦАРТ:

Прости, Господь, неумных горожан!
Народу нужно говорить о чем-то.
Хотя. Тогда гусиная печенка
была и вправду не совсем свежа.
Я мучался дня три.

АЛОИЗИЯ:

Прошел слушок -
без денег не пришел к тебе твой лекарь.

МОЦАРТ:

Зато любитель музыки - аптекарь -
принес в знак дружбы чудный порошок.
Хотя, конечно, ближних доброта
имеет все ж разумные пределы!
И если вдруг умру я между делом
без денег не поставят мне креста.

АЛОИЗИЯ:

Ты думаешь про холм сырой земли?
Опомнись, Моцарт! Брось свое кокетство!
Не на тебя ль,-
скажи, мой милый, - с детства
смотрели с восхищеньем короли?!
Что ждет нас после смерти - нам не знать.
Но всё же - это слов пустая трата.
Ты был любимцем оперных кастратов,
и на руках тебя носила знать.

МОЦАРТ:

Случается, что отличить нельзя
под маской лести безразличья лица.

АЛОИЗИЯ:

А из России дикой князь Голицин -
скажи - он разве не в твоих друзьях?!

МОЦАРТ:

Что из того?

АЛОИЗИЯ:

А то, что виноват
в своих несчастьях сам ты, не другие!
Ты все имел - подарки дорогие,
красивых женщин тайные слова.
Все растерял! Все планы загубил!
Один. К огню свечи тоскливо жмется.

МОЦАРТ:

Ты стать могла бы госпожою Моцарт!

АЛОИЗИЯ:

Скажи - люблю.

МОЦАРТ:

Нет. Я тебя любил.
.Что до несчастий - всё же сгоряча
меня хоронишь. Точно я уверен -
вся Вена говорит лишь о премьере
моей последней оперы. Кричат
там, как всегда, мне здравицы. И пусть
я здесь один. Но кто сказать возьмется,
что ремесло мне нынче не дается?!

АЛОИЗИЯ:

Прости. Я знаю. Долгим будет путь
твоих мелодий светлых. И века
на языках других людьми другими
все будет повторяться твое имя -
о, Моцарт!..

МОЦАРТ:

Будет так наверняка.

АЛОИЗИЯ:

А я? Что будет, Господи, со мной?

МОЦАРТ:

С тобой? Сейчас отправишься ты к мужу,
подашь ему на стол горячий ужин -
и прослывешь счастливою женой.

АЛОИЗИЯ:

Ни разу не была я с ним нежна,
как некогда с тобой.
Скажи - останься!

МОЦАРТ:

Когда-то я назвал женою Станци.
Ступай домой! Ты не моя жена!

АЛОИЗИЯ:

Нет сил уйти, как будто через час
случится что-то.

МОЦАРТ:

Может, и случится.
Желанным гостем в двери постучится
глубокий сон. И на окне свеча
погаснет. Я прошу - иди домой!
За жизнь сказали вдосталь мы друг другу.
Не скажем больше!

АЛОИЗИЯ:

Боже, эта вьюга
на много лет останется со мной.

МОЦАРТ:

Ты постареешь. В черный шелк волос
вплетутся нити белые за годы.
Ты похоронишь мужа. И в невзгоды
блеск серых глаз потушат реки слез.
Ты будешь память долго ворошить,
но не найдешь покой на этом свете.
Ты будешь петь. Точней - бездарным детям
давать уроки пенья за гроши.

АЛОИЗИЯ:

Прощай!

МОЦАРТ:

А я был нищим. Не купил
твою любовь. Себе ты цену знала.
Всего на жизнь ты нынче опоздала.

АЛОИЗИЯ:

Скажи - люблю!

МОЦАРТ:

Нет. Я тебя любил.

АЛОИЗИЯ:

Прощай!

(Алоизия уходит)

МОЦАРТ:

Прощай. Черед дурных погод.
В каналах мутных утки ожирели.
Не для меня цветное ожерелье
в окне напротив. Этот Новый год
мне не встречать. Какой огромный снег
живет там, за стеклом!.
Снег, жизнь - всё мимо!
Безжалостна, уже непоправима
моя судьба - лишь видеть снег во сне.
Таков сезон. Таков созвездий ход.
Снег липнет к окнам и кого-то дразнит.
А я не зван на этот зимний праздник.
Проснутся дети - скоро Новый год.
Мне - новый час лишь встретить невпопад.
Всего на час я стать сумею старше.
Пиши, мой секретарь! Пиши, что страшно
смотреть сегодня мне на снегопад.

(входит Констанца)

КОНСТАНЦА:

Ты звал меня?

МОЦАРТ:

Да, звал.

КОНСТАНЦА:

И что же вдруг такое
не терпит до утра?

МОЦАРТ:

Плевал я на часы!
Хочу спросить!

КОНСТАНЦА:

Спроси.

МОЦАРТ:

Мне не дает покоя.
Скажи. Ребенок наш,
действительно - МОЙ сын?

КОНСТАНЦА:

И я, едва жива, и я, едва одета,
спешу к нему! Зачем? Чтоб слушать этот бред?

МОЦАРТ:

Родился он когда?

КОНСТАНЦА:

Когда?.. В начале лета.
И что с того?

МОЦАРТ:

Но я вернулся в ноябре!

КОНСТАНЦА:

Нелепый разговор.

МОЦАРТ:

Но уж поскольку начат -
закончим.

КОНСТАНЦА:

Не теперь.

МОЦАРТ:

Так сложен твой ответ?

КОНСТАНЦА:

Нелепый разговор.

МОЦАРТ:

Тогда спрошу иначе -
меня ты любишь?

КОНСТАНЦА:

Бред.

МОЦАРТ:

Так любишь или нет?
...Тогда был жаркий день.
И в каменном узоре
дробилось солнце. И собор глаза слепил.
Чтоб оттенить твой свет -
я в черном был камзоле.
Ты в белом платье, что белее всех белил.
Наш свадебный обряд
пусть не был пребогатым,
но - помнишь? - в день,
когда стояли под венцом,
я подарил тебе горсть золотых дукатов.

КОНСТАНЦА:

Ты щедрым был тогда!

МОЦАРТ:

...и мамино кольцо.

КОНСТАНЦА:

Оно со мной.

МОЦАРТ:

Смотри - совсем потух хрусталик.

КОНСТАНЦА:

Вот, даже на камнях от стирки виден след.

МОЦАРТ:

И мы с тобой уже совсем другими стали.
Меня ты любишь?


КОНСТАНЦА:

Бред.

МОЦАРТ:

Мы вместе девять лет.
Неужто этот срок был для ответа малым?

КОНСТАНЦА:

С годами все трудней нам понимать года.
Был трудный день. Прости. Я капельку устала.
Отложим разговор.

МОЦАРТ:

Отложим навсегда.

КОНСТАНЦА:

Чего ты хочешь?

МОЦАРТ:

Знать, кто носит имя Моцарт.
Хочу, чтоб сын отцом звал своего отца!

КОНСТАНЦА:

Ночь на дворе. Остынь. Запас своих эмоций
для музыки оставь. Нет на тебе лица.
Наш сын, конечно, твой!
Сядь у окна, мой милый!..
Морозное стекло как будто в серебре.
На глупый разговор не трать напрасно силы.
Ребенок - твой!

МОЦАРТ:

...Но я вернулся в ноябре!

КОНСТАНЦА:

Не ты назначил срок. Велела так природа.
Не знает человек толк в промысле святом.
Определяет Бог, когда наступят роды!

МОЦАРТ:

Конечно, ты права. Оставим на потом
ночной наш диалог.
И вот - прекрасный случай
проститься, чтоб тебе заснуть без лишних мук,
чтоб сетку партитур плести мне по-паучьи.

КОНСТАНЦА:

Спокойной ночи, мой талантливый паук!
Спокойной ночи, мой ревнивый полуночник!
Безделие творцам всегда идет во вред -
пиши свои значки. Тебе я не помощник.

МОЦАРТ:

А помнишь, Станци, как в каком-то январе
симфонию писал, чтоб покорилась Прага.
Богемии хотел блестящий дать урок.
Ты думала о том, чтоб нотная бумага
лежала на столе и свежее перо.

КОНСТАНЦА:

Я помню. Что с того? Растаяло то время,
как снег и как успех у "Свадьбы Фигаро".
К чему ты это все?

МОЦАРТ:

Но я тогда поверил,
что думаешь и ты про свежее перо!

КОНСТАНЦА:

Про свежее перо? Других забот хватает,
когда сквозь щель в полу сочится нищета.
"Что делает Ваш муж?" -
"На скрипочке играет!"
А мне - убогий быт и новые счета.
Пытаешься прожить хоть сутки без истерик,
но - Господи! - уже почти что девять лет
я трачу жизнь, чтоб жить,
как жены подмастерий!

МОЦАРТ:

Меня ты любишь?

КОНСТАНЦА:

Бред.

МОЦАРТ:

Так любишь или нет?
...Случалось иногда -
ты это помнишь, Станци? -
в нетопленном дому как раз среди зимы
по комнатам с тобой
неслись мы в жарком танце.
И стужи в этот час не чувствовали мы.
Для жизни лишь любви
бывало нам довольно.
И из покупок всех лишь новая кровать
желанною была тогда.

КОНСТАНЦА:

Послушай, Вольфганг!
Но не могу же я всю жизнь протанцевать!

МОЦАРТ:

Да, этим декабрем
с морозом нам не cладить.

КОНСТАНЦА:

И что, скажи, мой друг, ты много "наплясал"?

МОЦАРТ:

Я музыку писал.

КОНСТАНЦА:

Я жарила оладьи.
Рожала я детей!

МОЦАРТ:

Я музыку писал.

КОНСТАНЦА:

Ты музыку писал. Я корчилась от боли.
Когда наш первый сын на белый рвался свет -
ты думал про свои диезы и бемоли.
Ребенок родился.

МОЦАРТ:

И струнный мой квартет!

КОНСТАНЦА:

Ты вечно о своем!

МОЦАРТ:

Я проживу не вечно.

КОНСТАНЦА:

Ты долго проживешь. Поскольку, говорят,
таким, как ты...

МОЦАРТ:

Каким?

КОНСТАНЦА:

... жестоким, бессердечным
ни немощь не страшна, ни старость.

МОЦАРТ:

И не яд.
Меня ты любишь?


КОНСТАНЦА:

Нет.

МОЦАРТ:

Спасибо, дорогая!
Теперь - ступай!

КОНСТАНЦА:

Ты что, кого-то ждешь сейчас?

МОЦАРТ:

Да. В эту ночь - прости! -
ко мне придет другая.

КОНСТАНЦА:

И какова она?

МОЦАРТ:

Порою - горяча,
как пламя над свечой, как ветер азиатский;
порою - холодна, в лед превратив огонь.
Заглянешь ей в глаза - узнаешь холод адский,
коль за руку возьмешь - так обожжешь ладонь.

КОНСТАНЦА:

И мне ль тягаться с ней? Не выдалась породой!

МОЦАРТ:

Да, ты права. Она - особенных кровей!

КОНСТАНЦА:

И все же снизошла до карлика, урода.
Огромный толстый нос,
бесцветный пух бровей.
Избранница твоя, видать, не из брезгливых!
Из жалости, поди, решила скрасить ночь
тому, чей жалкий вид
и взгляд чей сиротливый
так подкупил ее.

МОЦАРТ:

Ступай отсюда прочь!
Ну, что стоишь? Прощай! Увидимся не скоро!
Поймай кого-нибудь
в плен сладостных сетей,
катайся на курорт, лечи свои запоры,
оладьи жарь, рожай кому-нибудь детей.
Меня переживи - и насладись спокойно
своим вдовством.
Потом - одна на склоне лет
копайся, как в белье, в бумагах, что покойник
в декабрьскую ночь оставил на столе.

КОНСТАНЦА:

Я, честно говоря, здесь думала остаться,
Побыть с тобой и...

МОЦАРТ:

Что?

КОНСТАНЦА:

Здесь весь мой гардероб.

МОЦАРТ:

Ступай! Не трону я твоих нарядов, Станци!
И кружевом твоим мне не украсят гроб!

КОНСТАНЦА:

Зайду на днях.

МОЦАРТ:

Зайди.

КОНСТАНЦА:

Как только выйдет случай.

МОЦАРТ:

Конечно.

КОНСТАНЦА:

Знаешь сам - полно сейчас забот.

МОЦАРТ:

Конечно.

КОНСТАНЦА:

Не грусти.

МОЦАРТ:

Конечно.

КОНСТАНЦА:

И не мучай
бессонницей себя!


МОЦАРТ:

Посплю - и все пройдет.
И все пройдет.

КОНСТАНЦА:

Дружок. Навряд ли ты заметил,
что весь наш разговор в руке сжимал бокал.
Не пей так много! Что скажу я нашим детям?

МОЦАРТ:

Скажи - что хочешь. Я устал. Прощай.

КОНСТАНЦА:

Пока.

(Констанца уходит)


МОЦАРТ:

...Ты подыскивала слова, чтоб себя объяснить попроще.
Проще и не придумаешь, чем "Я тебя не люблю".
Это значит, что если бы нас привезли на пустую и гулкую площадь -
Все равно вероятность встречи была бы равна нулю.
Это значит, что никогда, вдруг проснувшись дождливой ночью,
ты не выдохнешь мое имя. Это значит, что никогда
ты не станешь читать эти тысячи для тебя оставленных строчек.
Никогда... Это даже больше, чем прожитые мной года.
Что бы не говорили - но мы вместе смеялись, жили,
делили надвое дни и ночи. Ночи - особенно. Но сейчас не об этом.
"Я тебя не люблю" - это значит, что за три слова мы вдруг стали совсем чужими.
И каштановая аллея тем прохладным, тем нашим летом
представляется чем-то неправдашним, то есть бывшем с кем-то, не с нами.
Всё - тюльпаны, браслеты, квартиры - бесполезно помнить, поскольку
место им где-то между страницами мемуаров и снами.

Повторяй, как учили: не стоит клеить осколки
старой посуды, так как в такую утварь
не налить кофе, не поставить цветы - разве только сухие.
"Я тебя не люблю" - это значит, что в какое-то утро
люди проснутся и поймут, что они глухие.
Нет, шипенье сковороды, визг кошачий с ближайшей крыши,
сплетни соседок, телеги рыночной скрипы, -
все это можно будет, как прежде, слушать и слышать.
Слухом неразличимые станут лишь плачи скрипок
и снегопада музыка, шепот свечи горящей.
Шарманщик уйдет из города, поскольку будет не нужен
ни он, ни его старый, расстроенный вдребезги, ящик.
Станут немыми цветы. Но что во сто крат этого хуже -
слов не найдут влюбленные, чтоб объяснить друг другу,
как бесконечно долго брели они средь темноты.
И когда, выйдя на свет, ты целуешь вдруг чью-то руку -
с губ ничего не сорвется, кроме пугающей немоты.

Конечно, ничего страшного. Здесь не нужно особой силы.
Чтоб не пугаться ответов - не задавай вопросы.
Спи с чужою женой, нянчи чужого сына.
Это всё дело привычки. Привыкнешь - и станет просто.
Привычка не оставлять чаевых в трактире, не отвечать на письма, запирать двери,
не слышать детского плача, носить за пазухой камень,
не встречать Рождество, никогда никому не верить.
И - глядишь - уже не отвыкнуть от этого привыканья...


...Нехитрым выходит запретный обряд.
Случилось, что странным казалось когда-то:
Под опусом жизни поставлена дата
рукою своей - пятый день декабря.
Все вышло по моде - еще молодой,
непонятый веком, забытый и нищий.
И вспорота глина на дальнем кладбище,
и ров наполняется мутной водой.
Что? Страшно?..
Да, жутким выходит рассказ!
Чтоб годы спустя у других поколений
дрожали в тревоге сердца и колени -
есть сказка еще, что последний заказ
я взял, когда серые струи дождя
секли, когда звезды, как тусклые грозди,
висели над городом. Черного Гостя
я встретил. И он заказал, уходя,
мой Реквием.
Нет, не совсем мой. Увы.
Жаль время транжирить
на письма потомкам.
Он будет дописан рукою подонка,
поскольку.

(входит СОФИ, испугана, плачет)

Кто здесь?

СОФИ:

Я подумала - Вы
уснули. И смертью забылись во сне.
Я так испугалась! Простите!

МОЦАРТ:

Но ночью
одна через город!

СОФИ:

Простите!

МОЦАРТ:

А впрочем,
лишь снег знает список гостей. И ко мне
занес он тебя. Пусть ребенка ладонь
закроет глаза.
Ты замерзла?

СОФИ:

Немного.
Сейчас отогреюсь.

МОЦАРТ:

Откуда тревога
в сердечке взялась?

СОФИ:

Я смотрела в огонь.

МОЦАРТ:

Занятье не очень полезно для глаз.

СОФИ:

Но боль возле сердца, что лекарь не лечит,
стихает, когда долго смотришь на свечи.

МОЦАРТ:

И что же случилось?

СОФИ:

Огонь вдруг погас.


МОЦАРТ:

И ты испугалась, малыш, сквозняка,
дыхания ветра в безветрии комнат?

СОФИ:

Нет, комнатам нашим сквозняк незнакомый.
Но мне показалось, что чья-то рука -
чужая, бескровная, стылая - вдруг
как из-под земли - беспощадно и резко -
к свече потянулась из-за занавески.
И пламя погасло. Один только звук
убитой свечи шелестящей волной
остался на миг, чтоб на век раствориться.
Мне стало так страшно за Вас!

МОЦАРТ:

Что творится!
Задуло свечу - и пора надо мной
молитвы читать! Понимаешь, дружок,
история эта закручена лихо,
но всё же.

(долго молчит)

СОФИ:

О, Боже! Как стало вдруг тихо!..

МОЦАРТ:

Мной жизни не отдан последний должок.
Пора б рассчитаться!

СОФИ:

Просить Вас хочу!
Но только поймите, что это не шутка!
Когда Вы молчите - становится жутко.
Прошу - не молчите!

МОЦАРТ:

Пока не молчу.
Есть чистое место для нескольких строк
еще на листке. Не молчу. Погляди-ка -
мы здесь не одни.
С нами в доме - гвоздика -
откуда-то взявшийся бледный цветок.
Тянулся он к свету из влажной земли.
И даже сейчас он совсем не жалеет,
что срезан однажды был в оранжерее.
Старается жить.

СОФИ:

Если б только могли
Вы знать.


МОЦАРТ:

Понимаешь - осталось ему
дожить до исхода сегодняшней ночи.

СОФИ:

Так коротко?

МОЦАРТ:

Может случиться - короче.

СОФИ:

Тогда одного я никак не пойму:
Зачем его стебель так зябко дрожит?
Зачем дорожит он последними днями,
коль знает, что гнить ему в мусорной яме?..
Зачем, если знает, что кончилась жизнь?

МОЦАРТ:

Вопрос не из трудных.

СОФИ:

Из трудных - ответ.

МОЦАРТ:

Он верит, что кто-то спасет его душу.
Он думает, что в старой книге засушен -
останется с кем-то на несколько лет.
Надеется. Может, напрасно и зря,
что кто-то, взглянув на него, после вспомнит
промозглую, темную, вечную полночь
и тусклый рассвет в пятый день декабря.
Возьми же!

(протягивает цветок)

СОФИ:

Рука Ваша - словно крыло
измученной птицы в последнем полете.
Даете цветок - словно жизнь отдаете.

МОЦАРТ:

Возьми же!

(Софи берет цветок)

СОФИ:

Как стало вдруг сразу тепло!


МОЦАРТ:

Как стало вдруг холодно.

СОФИ:

Поздно-то как!
Пора возвращаться!

МОЦАРТ:

Послушай, малышка.

СОФИ:

Я завтра зайду!

МОЦАРТ:

Завтра занят я слишком.

СОФИ:

Вам нужен покой.

МОЦАРТ:

Да. Покой на века.

СОФИ:

Вы шутите всё. А больным, говорят,
полезнее сна не придумать леченья.
А завтра - хотите? - с корицей печенья
я Вам принесу!

МОЦАРТ:

Пятый день декабря.

СОФИ:

Заладили тоже! Как будто в бреду!
Поспать обещаете?

МОЦАРТ:

Что-то не спится!

СОФИ:

Ах, так! Ну, тогда - никакой Вам корицы!
Ну, ладно. Не хмурьтесь! Я утром приду!

МОЦАРТ:

Придешь? Не обманешь?

СОФИ:

Обманывать - грех.

МОЦАРТ:

Тогда - если вдруг не застанешь меня ты -
возьмешь эту рукопись. Здесь - три сонаты.

СОФИ:

Снести переписчику?

МОЦАРТ:

Нет. Не для всех
мелодии эти. Листы - посмотри -
как пестрая жизнь, все исписаны пестро.
Последние письма.

СОФИ:

Кому же?

МОЦАРТ:

Трем сестрам.

СОФИ:

Трем сестрам?

МОЦАРТ:

Трем сестрам. И писем здесь - три.
Им в путь отправляться настал уже час.
Одно - передай своей старшей сестрице.

СОФИ:

Кому? Алоизии? Вот удивится!
Не ждет она точно подарка от Вас!

МОЦАРТ:

Второе - Констанце.

СОФИ:

Она Вам - жена.
Что ж сами не отдали?

МОЦАРТ:

Как-то забылось.
А третье...

СОФИ:

О, Боже! Как сердце забилось!..

МОЦАРТ:

А третье - для той, кому очень нужна
и очень понятна невнятная речь
сонаты, рожденной в бессоннице голой.
Она - для тебя.
В ней услышишь мой голос -
и Моцарта вспомнишь.

СОФИ:

Сумею сберечь
Ваш голос надолго. До смерти самой.
И после нее. Ведь душа остается
и после. И с неба до Вас донесется
мелодия эта.

МОЦАРТ:

Останься со мной еще хоть чуть-чуть!

СОФИ:

Хоть - на жизнь!

МОЦАРТ:

Да. На жизнь.

СОФИ:

Останусь, чтоб ночь не казалась унылой,
чтоб спать Вам спокойно,
чтоб музыка снилась
во сне Вам..

МОЦАРТ:

Ты часто ли плачешь, скажи?

СОФИ:

Мне плакать нет времени. Мало ли дел?
Вот завтра - к примеру - забота из срочных:
почистить подсвечники и две сорочки
лежат недошитых.

МОЦАРТ:

А если - в беде?

СОФИ:

В беде? Это как?

МОЦАРТ:

Потеряется вдруг
какая-то вещь, дорогая сердечку.

СОФИ:

Подарок Ваш?


МОЦАРТ:

Может, и так.

СОФИ:

То колечко,
что на Рождество я из Моцарта рук
взяла? И как будто на пламя свечи
боялась дышать на искрящийся камень.
И вдруг - потеряется?!

МОЦАРТ:

Будто бы канет!

СОФИ:

Найду все равно!

МОЦАРТ:

Ладно!

СОФИ:

...Только в ночи,
когда с двух шагов не увидеть лица,
когда на душе, как на улице, слякоть -
становится страшно. И хочется плакать.
В беде - это как?

МОЦАРТ:

А ты помнишь скворца?

СОФИ:

Зачем Вы сказали?

МОЦАРТ:

А прошлой весной
он жил в нашем доме пружиной звенящей.
Потом для него нашли маленький ящик,
зарыли в саду.
А случись и со мной
подобное. Смерти лишь дай приласкать -
обнимет вдруг так, что и не отвернешься
от жарких объятий!

(Софи улыбается)

О чем ты смеешься?

СОФИ:

Вам ящик побольше придется искать.


МОЦАРТ:

Смешно.

СОФИ:

Да, смешно. Лучше смех, чем вранье.

МОЦАРТ:

Я вру? Что я слышу?

СОФИ:

Конечно же, врете!
Ведь это понятно, что Вы не умрете.
Что делать Вам там, где одно воронье
над чьей-то бедой, насмехаясь, кричит?
Кто будет Вас слушать там? Глухо и слепо
живут под покровом печального склепа.

МОЦАРТ:

Не очень-то весело.

СОФИ:

Даже лучи
весеннего робкого солнца с трудом
туда пробиваются.

МОЦАРТ:

Ну и картина!

СОФИ:

И самое страшное.

МОЦАРТ:

Что?

СОФИ:

Паутина!

МОЦАРТ:

Ты знаешь, похож мой сегодняшний дом
на эту пустыню по ряду примет.

СОФИ:

Как только не стыдно Вам?!

МОЦАРТ:

Стены повсюду.
На узкие окна, на книги, посуду
ложится слой пыли. И тысячи лет
ей там и лежать. Этих комнат покой
тревожить никто никогда не посмеет.
Здесь воздух тяжелый пригоден для смерти.
Откроешь лишь двери - и мертвой рекой
затопит весь город. В потоке густом
трактир, бакалейная лавка и почта
исчезнут.

СОФИ:

Всемирный потоп!

МОЦАРТ:

Это точно!
Но вовсе не страшно, что в доме пустом
меня на года поселила судьба.

СОФИ:

О чем же тогда Вы?

МОЦАРТ:

Хочу заручиться
я словом твоим: Если что-то случиться -
холодные капли проступят у лба,
и бледная краска запудрит лицо,
и ты вдруг поймешь -
больше Моцарт не дышит.
Дай слово, что точно никто не услышит
рыданий твоих!

СОФИ:

Вот зачем со скворцом
Вы вспомнили случай!

МОЦАРТ:

Дай слово, малыш!

СОФИ:

Возьмите его, если чем-то поможет
Вам слово мое.

МОЦАРТ:

Это странно. Но всё же.
Я с жизнью в расчете. Все порвано. Лишь
тесемкой к чему-то привязана жизнь.
И - как не старайся! - ответить не просто,
что именно держит. Открыт до погоста
мне путь. И делов-то - умойся, ложись
на белую простынь. Но, что за беда?!
Лишь смерть в хороводе меня закружила -
назад возвращает упругой пружиной
какая-то мелочь.


СОФИ:

Так будет всегда,
пока здесь Вас любят!

МОЦАРТ:

Любовь. Нет, любовь
давно уже в двери мои не стучится.
И коль навсегда я закрою ресницы -
она не заставит открыться их вновь.

СОФИ:

Так что же тогда? Может, музыка?

МОЦАРТ:

Нет.
Я знаю, как будет звучать "Лакримоза".

СОФИ:

Вино молодое? Премьерные розы?

МОЦАРТ:

Всего было вдосталь за тридцать пять лет.

СОФИ:

Так что ж за причина?

МОЦАРТ:

Причина проста.
Пустяк - а так много порою он значит.
Нельзя умереть, если кто-то заплачет,
тебя провожая в Часовню Креста.
Ты слово дала. Значит, мне до конца,
до края, за край - только шаг.

СОФИ:

Вы сказали,
что жизнь удержать можно только слезами.

МОЦАРТ:

Ты слово дала!

СОФИ:

Вам не больно? С лица
все краски исчезли. Да что же сама
с собой говорю я? Вы, может, уснули?..
Так спать не годится! Свечу не задули.
И в кресле продует Вас. Нынче зима
простудная очень. Ложитесь в кровать!
Укройтесь от стужи. Я рядом побуду.
А завтра случится обычное чудо -
проснетесь здоровым.

МОЦАРТ:

Как хочется спать.

СОФИ:

Ну, вот! Скучной речью измучила Вас!

МОЦАРТ:

Твоей нет вины. Скучной жизнью измучил
себя я. Но, к счастью, представился случай
мученья закончить.
Который же час?

СОФИ:

Час после полуночи.
Будут звонить
часы уже скоро.

МОЦАРТ:

Нет, я не услышу.
А снег будет так же ложиться на крыши
беззвучно.

СОФИ:

Что с Вами?

МОЦАРТ:

Пора уходить.
Уходишь, как будто на миг - налегке.
Последних признаний
груз в сторону сброшен.
А тело - не слишком тяжелая ноша.

СОФИ:

Что с Вами?

МОЦАРТ:

Вкус смерти уж на языке.

СОФИ:

Неправда!

МОЦАРТ:

Как будто бы жаркий укус
невиданной твари.

СОФИ:

Вам больно?

МОЦАРТ:

Не слишком.

СОФИ:

Воды принести?

МОЦАРТ:

Снег ложится неслышно
на крыши. Плодов диких приторный вкус
отведать пора.

СОФИ:

Успокоится боль.

МОЦАРТ:

И все успокоится. Стихнут измены.
Свеча отгорит над уставшею сценой.
Расшитый камзол доедать будет моль.
У публики высохнут слезы. И мир
найдет для себя развлеченья иные.
Нет музыки? Что ж - есть котлеты свиные!
А, впрочем, какой-нибудь новый кумир
положит на ноты жестокий свой век.
Услышит он, что, будто блюдце о блюдце,
больные сердца у людей звонко бьются.
А музыка. это. как падает снег.

Но выпадет день - я из пасмурной тьмы,
из душного сна, из глухого мороза
вернусь к вам сюда отголоском вопроса:
"Что делает мир со своими детьми?.."

(Моцарт засыпает)

СОФИ: (поет)

Где-то, но не здесь
от беды - к звезде
есть одна тропа.
Засыпай.
От ночей беды
до лучей звезды
ты найдешь свой путь.
Как-нибудь.

От неверных вьюг
до надежных рук
есть одна тропа.
Засыпай.
Сквозь людское зло
к дому, где тепло,
ты найдешь свой путь.
Как-нибудь.

Буду ворожить.
Буду ворошить
одиночеств мглу,
как золу.
Буду тихо петь.
Будут шелестеть
белые ветра
до утра.

1996